Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

profile

ты должен прыгать, потому что ты теперь уже женатый человек

Вот смотрите, чистый ведь Хармс:
То представлялось ему, что он уже женат, что все в домике их так чудно, так странно: в его комнате стоит вместо одинокой — двойная кровать. На стуле сидит жена. Ему странно; он не знает, как подойти к ней, что говорить с нею, и замечает, что у нее гусиное лицо. Нечаянно поворачивается он в сторону и видит другую жену, тоже с гусиным лицом. Поворачивается в другую сторону — стоит третья жена. Назад — еще одна жена. Тут его берет тоска. Он бросился бежать в сад; но в саду жарко. Он снял шляпу, видит: и в шляпе сидит жена. Пот выступил у него на лице. Полез в карман за платком — и в кармане жена; вынул из уха хлопчатую бумагу — и там сидит жена... То вдруг он прыгал на одной ноге, а тетушка, глядя на него, говорила с важным видом: «Да, ты должен прыгать, потому что ты теперь уже женатый человек». Он к ней — но тетушка уже не тетушка, а колокольня.
Но нет, это совсем не Хармс. А Collapse )
profile

рубикон

В очередной раз перечитал мою любимые «Мартовские иды» (на этот раз по-английски) — и решил освежить в памяти историю заката Римской республики. Жизнеописания Плутарха читать как-то побоялся, а нашел вместо этого вот такую книжку: Rubicon, by Tom Holland. Это история падения Римской республики от Суллы до Августа — написана очень бодро и читается на одном дыхании (при этом с довольно дотошными ссылками). Должен признаться, что с шестого класса я всю эту историю основательно подзабыл и две недели назад даже Помпея от Красса, наверное, не отличил бы, — а между тем, это что-то совершенно невероятное. Фантастическое время, фантастические судьбы и какое-то удивительное количество фантастических судеб в единицу (фантастического) времени. Марий! Сулла! Помпей! Красс! Катон! Цицерон! Цезарь! Клеопатра! Марк Антоний! Август! Митридат, в конце концов! Лукулл! И еще десятки других.

Почему республика, просуществовав 500 лет, вдруг закончилась — всё равно не понятно. Холланд особенно на эту тему не рассуждает, но вскользь высказывается в том духе, что дело в чрезмерном росте завоеванных территорий и богатства; ставки в cursu honorum, мол, постепенно стали слишком высоки. Или всё-таки виноват лично Сулла? Или лично Цезарь? Или лично Август?

Поражает воображение молодость отдельных персонажей: Помпею было 24, когда он удостоился своего первого триумфа, Август стал консулом в 20 лет. И чудовищная беспринципность практически всех участников событий: постоянные взятки, подкуп избирателей, политические убийства, нанятые банды головорезов. И жестокость, кровь рекой льется: расправы, проскрипции, какие-то жуткие бойни (вспомним самнитов), кошмарное распятие всего войска Спартака — перечислять можно бесконечно. Из всех персонажей книги симпатию и уважение вызывает только Катон (и отчасти Цицерон), а все остальные — это какой-то парад честолюбивых маньяков, всеми силами стремившихся к власти.

С другой стороны, картина складывается несколько однобокая, потому что Холланд аккуратно и подробно рассказывает обо всех политических интригах и хитроспетениях, но при этом целиком опускает мирную жизнь. Я как-то раньше привык думать, что Цезарь и Август, грубо говоря, — хорошие, а не плохие; у Уайлдера Цезарь и вовсе выведен каким-то сверхчеловеком, стоическим мудрецом и не понятым гением. Август правил больше сорока лет и обычно считается, что правил неплохо: Брокгауз и Ефрон, например, заключают, что он «мудро и умеренно пользовался своею неограниченною властью и осчастливил страну всеми благами мира». Но об этом Холланд не пишет (он фактически заканчивает 27 годом до н.э.), как не пишет и о культурной жизни: Катулл, скажем, не упоминается ни разу (хотя о Клодии и ее братце очень много).

И еще. Холланд любит щегольнуть изысканным словцом, и я практически на каждой странице встречал незнакомое слово. Некоторые выписывал: pandemonium, braggadocio, panjandrum, lugubrious, vituperative, uxoriousness, portentous, kowtow, gawp, torpor, lambast, cabal, jetsam, swoon, cajole, sleaze (ср.: слизь!). Надо бы выписать с цитатами, а то я уже забыл половину. Теперь думаю прочесть Persian Fire — про греко-персидские войны.
profile

лишь поэзия и математика

Продолжаю читать привезенную из Питера стопку книг. Вот в продолжение разговора о книжках про математику.

1. «Малыши и математика» Звонкина (пдф)

О том, как автор в 1980-х годах вел кружки по математике для четырехлетних детей: сначала для сына с друзьями, а потом для дочки с подружками. Очень здорово, маст рид. Хочется немедленно завести малышей и начать вести кружок по математике. Главная методическая идея Звонкина — задавать малышам вопросы и задачки, но ничего (вообще ничего!) им не объяснять и никогда не говорить правильный ответ. Потому что (как известно из многочисленных опытов Пиаже) малышам всё равно ничего «объяснить» не возможно, и остается одно — стараться заинтриговать.

Отдельно меня поразили ремарки сына Димы: он кое-где комментирует папины записи двадцатилетней давности — у Звонкина-ст., например, написано, что Дима мешал Пете выполнять очередное задание, а Дима добавляет: «Я пытался ему не дать, чтобы потом говорить, что всё сделал за него». И подобные ремарки на каждой второй странице! Как можно помнить такие детали с четырех лет — для меня непостижимо, я-то прошлогодние события с трудом вспоминаю.

2. «Апология математики» Успенского

Оценить, насколько хорошо автор справился с задачей апологии математики, мне трудно: для меня математика в апологии не нуждается, а все аргументы и иллюстрации автора хорошо известны. Но было приятно увидеть чистый образец эдакого особого стиля, к которому, как мне кажется, бывают склонны как раз математики: любовь к сноскам, скобкам, сноскам к примечаниям в скобках, отступлениям, случайным сведениям, диковинным словам и вычурным оборотам («читатель да соблаговолит представить...»). Вот, например, что пишет Успенский в параграфе про односвязность:
Представим себе резинку, которую одни называют канцелярской, другие аптечной, т.е. резиновую нить со скленными концами; при покупке небольшого числа мелких предметов, скажем карандашей в магазине канцелярских принадлежностей или конвалют (пластиковых матриц с ячейками для таблеток или пилюлю) в аптеке, ею часто скрепляют покупку.
Конвалют!! И дальше, в сноске (!):
В советское время сиденья для унитаза имели другую форму — с прорезью спреди. Этот образ важнейшего предмета повседневной жизни настолько въелся в сознание советских людей, что иные и сегодня, будучи спрошены, полагают, что в их квартире сиденье имеет прорезь, и приходят в изумление, обнаружив отсутствие таковой.
3. «Математика как метафора» Манина (пдф)

Попурри из самых разных текстов: от довольно сложных статей про «морскую физику» (в смысле Лосева) до размышлений о семиотике — про трикстеров и происхождение языка. Кроме эссе о математике, мне больше всего понравилась зарисовка про покупку оригинальных мыслей по 15 коп. за штуку на Арбате в 1987 году и пронзительная история про рыбалку с отцом в предисловии. И, конечно, удивительный стиль. Вот, например, эссе о математике и физике; Манин пишет про спиноры, описывает пенроузовское пространство твисторов (комплексное проективное CP^3). И вдруг, внезапно — такая фраза:
В мире света нет ни точек, ни мгновений; сотканные из света существа жили бы «нигде» и «никогда», лишь поэзия и математика способны говорить о таких вещах содержательно.
profile

Слово — чистое веселье

Прочитал книжку «Имена бесконечности», о которой мы когда-то два года назад говорили в журнале у Шкробиуса (ее очень быстро перевели на русский и симпатично издали в Европейском университете, редактор — крёстный моей сестры). Книга о связи ереси имяславия со становлением московской математической школы в начале XX века: оказывается, основатели этой школы Егоров и Лузин были имяславцы (близкие с Павлом Флоренским), и авторы книги утверждают, что именно это помогло им преодолеть идеологические трудности, которые тогда вызывала у математиков теория Кантора. В итоге появилась т.н. дескриптивная теория множеств. Интересно, что сейчас эти трудности представить нелегко — настолько все привыкли к языку теории множеств (при этом дескриптивная теория множеств как таковая стала сюжетом довольно маргинальным: см. комментарии Дона Совы и Дона Удода по ссылке выше).

Книжку очень рекомендую: там и про имяславие, и про штурм монастыря на Афоне, и про Флоренского, и про теорию множеств, и про дело Лузина. Единственная претензия: авторы избегают вдаваться в математические подробности, но при этом иногда что-то всё-таки упоминают — к сожалению, настолько походя, что если заранее не знать, о чем речь, то ничего будет не понять.

И еще. Книжка издана тиражом 1000 экземпляров. У одного из авторов, Л. Грэхэма, есть книга по истории науки в СССР: «Естествознание, философия и науки о человеческом поведении в Советском Союзе». Она была издана в переводе в 1991 году тиражом 75000. Семьдесят пять тысяч экземпляров! Непредставимый по нынешним временам тираж, а ведь это 1991 год — страна разваливается, путч, ГКЧП, Ельцин на танке. Удивительно. Заказал себе один экземпляр на alib.ru, благо их там навалом.
profile

Огурцы Кривелли

Вот в Риме, например, я видел огурец:
Ах, мой творец!
И по сию не вспомнюсь пору!
Поверишь ли? Ну, право, был он с гору.
В Национальной галерее на Трафальгарской площади в новом корпусе, специально построенном для живописи Возрождения, целый зал отведен художнику кватроченто Карло Кривелли. Я о нем раньше ничего не знал и едва помнил фамилию, так что прошел бы мимо, если бы папа вдруг не заметил на Благовещении (где путеводитель советовал обратить особенное внимание на построение перспективы) — огурец.

Огурец лежал на полу между Марией и архангелом Гавриилом, рядом с яблоком. Пузатенький, с пупырышками, и судя по цвету, честно говоря, — солёный. Яблоко еще можно понять, — но огурец? Мы обошли зал. Огурец был изображен практически на каждой картине Кривелли; иногда он лежал на полу, иногда свисал сверху. Путеводители молчали, символический смысл огурца от нас ускользал. Я обещал родителям разобраться.


Collapse )
profile

пицца, паста, суши и мороженое

Гугл собрал гигантский лингвистический корпус из пяти миллионов отсканированных книг за всю историю книгопечатания, и опубликовал в Science (!) статью с претенциозным названием «Quantitative Analysis of Culture Using Millions of Digitized Books». Статья веселая, и состоит из разных смешных графиков, вроде такого:



Графики можно строить и самому по адресу http://ngrams.googlelabs.com (кроме общего английского корпуса, там есть британский и американский по отдельности, а также русский и еще несколько).
profile

сеанс разоблачения Гилилова

Когда известная книжка Гилилова «Игра об Уильяме Шекспире» только вышла, я её прочел и всему поверил (был мал и глуп). С годами всякое доверие Гилилову постепенно пропало, но толковые опровержения мне не попадались, от чего было всё время как-то неуютно. А тут на днях книжку прочитал Иванов-Петров, написал об этом запись, и в обсуждении можно найти много интересного. Несколько ссылок, особенно рекомендую первые две:

http://users.livejournal.com/_niece/135613.html — о глупости конспирологического шекспироведения вообще. Аргументы в двух словах: компактность елизаветинского Лондона, где всё всем известно; пьесы Шекспира — это не только всем известные шедевры, но и масса крайне конъюнктурной продукции; тесная связь пьес с переездами/изменениями в труппе; похабщина; мнимая образованность, географические и исторические ошибки.

http://akula-dolly.livejournal.com/203648.html — три глупости у Гилилова. Первая: Шекспир вовсе не так невероятно эрудирован, как может показаться, в его пьесах достаточно анахронизмов и географических нелепиц; вторая: разнобой в написании фамилий в Англии XVI-XVII в. — обычное дело; третья: аргумент про «We have the man Shakespeare with us» говорит о плохом знании английского.

Остальные:

http://burrru.livejournal.com/73156.html — эмоциональный противоконспирологический аргумент.

http://ivanov-petrov.livejournal.com/1515501.html?thread=75299821#t75299821 — элементарное соображение о завещании (его мог написать адвокат), уничтожающее один из главных эмоциональных аргументов Гилилова.

http://ivanov-petrov.livejournal.com/1515501.html — исходная запись И-П.

http://nq.oxfordjournals.org/content/53/1/71.full — короткая статья в оксфордском журнале: «Феникс и Голубка» не могли быть написаны в 1612, как утверждает Гилилов, поскольку упоминаются в 1606. Это разрушает центральный аргумент Гилилова.

http://gililov.narod.ru/chester09.htm — те же соображения по-русски на сайте автора статьи.

Update
http://ivanov-petrov.livejournal.com/1515501.html?thread=76164589#t76164589 — один из самых привлекательных аргументов Гилилова (о том, что Рэтленд учился с некими Розенкранцем и Гильденстерном) оказывается полной чушью: Р. и Г. — это две самые распространенные фамилии среди датской знати XVI-XVII веков; каждый десятый (!) вельможа при дворе был либо Р., либо Г.
profile

гвоздь

Мой друг правовед М. пишет, что в Питере разобрали Большой Петровский мост — деревянный, зеленый, с Крестовского на Петровский. Когда я буду писать мемуары, ему будет посвящена отдельная глава.

В нашей компании этот мост открыли мои одноклассники *** и *** где-то сразу после школы: они ездили туда на велосипеде пить пиво, смотреть на закат и закусывать сушеным кальмаром. Прелесть этого места была в пустынности: туда довольно трудно добраться. Со стороны Крестовского — еще ничего, нужно только пройти через парк мимо детской площадки с бетонным верблюдом (помню, как мы лазали там с ***), а вот со стороны Петровского — вообще глушь, загадочный Дом Ветеранов Сцены, безжизненный яхт-клуб с дугообразным Пирсом (помню, как я на нем ревновал *** к ***, а потом через несколько лет влюблялся в ***), и до Петроградки нужно идти с километр пешком через глушь.

Потом мы со стариной *** много гоняли по Островам на велосипеде и старались почаще проезжать по деревянному мосту. На нем были три ступеньки и на них узкие металлические полозья для колясок; помню, что *** съезжал на велике по такой полоске, а я никогда не решался и спрыгивал по ступенькам. Шли годы. Мы стали реже кататься на велосипеде, и вообще реже видеться. Я перестал думать о *** и вдруг заметил *** (или наоборот). Как-то раз в конце апреля мы с *** поехали кататься на роликах: вдоль Ждановки и дальше через Большой Петровский на Крестовский. Была весна, мы потом лазали по каким-то металлическим конструкциям, перелезали через кучи автомобильных покрышек и целовались. Нет, путаю: это было в другой раз, чуть позже. Помню, что когда мы ехали к мосту, то на перекрестке нам из машины побибикал ***; сейчас заглянул в дневник, который я тогда вёл: *** побибикал «с хитрой улыбкой».

Потом я ждал ***, сидя у этого моста на солнцепеке (со стороны Крестовского прямо у моста была скамейка) и читая азбучную «Новую историю искусства» — кажется, том про рококо. По-прежнему была весна. Через год я уехал во Фрайбург. А когда приехал на новый год и выяснилось, что за город на этот раз уехать не получается, мы с тем же *** придумали гениальный план: встретить новый, 2008 год на Большом Петровском. Нас было человек шесть, мы были в полном одиночестве, момент боя курантов определяли по зареву фейерверков на горизонте, у меня была вельветовая шляпа и бутылка мадеры. За несколько минут до нового года из будки охранника моста вышел охранник в костюме Деда Мороза со словами: «Сегодня мост ваш!» Потом мы еще танцевали на стеле первому пионерскому отряду у силовой станции фабрики «Красный текстильщик» архитектора Мендельсона.

В следующий раз я приехал весной, опять в апреле, и мы забрели на этот мост с *** и ***. Сохранилось несколько фотографий: мы с *** стоим в обнимку, она хохочет, *** стоит мрачный в черный шляпе, а у меня на руке часы, которые с тех пор уже разбились.

Кажется, после этого я там не был. Всегда хотелось слезть по опоре моста на маленький заросший островок. Поздно. Всегда хотелось *. Тоже поздно. У меня дома лежит большой ржавый гвоздь, который я нашел той, первой весной под Большим Петровским мостом. Когда я напишу мемуары, я его выброшу.
profile

«Ты жива, ты не окаменела...»

Когда-то давным-давно я писал о завораживающей книге Вячеслава Лейкина «Играем в поэзию» — о детском поэтическом кружке, который он вел в Питере в начале восьмидесятых. Оказывается, существует 20-минутный документальный фильм об этом кружке, «Свои, совсем особые стихи» (1982 год). Это фантастика, друзья, рекомендую бросить всё и посмотреть не откладывая: дети прелесть, стихи звучат превосходные (про каравеллу, например, или «Стою у окна задумчивый»), и фильм сделан мастерски.

Девятилетний мальчик Сева — мой любимый учитель латыни и классный наставник В. В. zelchenko.